23:31 

РПК
Т5-31. Гробовщик/Грелль | Уильям. Грелль совершает очередную серию убийств в Лондоне, в Департаменте его объявляют в розыск, обещая за поимку вознаграждение. Греллю грозит развоплощение как жнеца, потеря памяти и жизнь на земле обычным человеком. Обезумев, он приходит к единственному нейтральному лицу, Гробовщику, и просит укрыть его. Уильям лично занимается розыском Сатлиффа. Концовка на усмотрение автора. NH

@темы: Grell Sutcliff, Undertaker, William T. Spears

URL
Комментарии
2012-03-04 в 00:55 

Ув. заказчик. Я даже не знаю, что сказать по поводу.
Хотел написать одно, вышло совсем другое и даже с хеппиэндячкой ><"'
Заранее прошу прощения, если не угодил.
Сам осознаю, что все это чистой воды слив заявки(((((((((((((((


АУ, ООС всех (!!!), скачки стиля, попытка стилизации, обман и фотошоп © Много букв.
Не исключено, что будет правиться. Вычитано по минимуму.

10950.

Красные неровные буквы казались кровавыми в неярком свете накрытой бордовым абажуром лампы.

«I hide and I seek».

То ли строчка из детской считалочки, то ли таинственный шифр, понятный лишь тому, кто написал его на обрывке бумаги. Другой бы не обратил внимания на эту записку. Другой, не Уильям Ти Спирс. Он, едва шевеля губами, перечитывал незамысловатые строчки: темные брови сошлись в ровную линию над пластиком оправы, рука потянулась в карман за пачкой сигарет.
- Я так и думал. Это ты.
К потолку поднимается тонкая струйка табачного дыма, записка аккуратно вкладывается между страниц ежедневника.
Уильям ходит по комнате, полной красного цвета, и нервно курит, стряхивая пепел прямо на пол. Сейчас чистота чужого жилища беспокоит его меньше всего.
И жилища ли? После всего, что случилось и продолжало случаться, его хозяин вряд ли вернется сюда.
«Кто не спрятался, я не виноват».
- Ты спрятался, Сатклифф. Ты очень хорошо спрятался. Но я найду тебя. Я тебя знаю.

Уильям взялся за расследование этого дела не случайно. Не только ради выслуги и не за повышение по службе, каковое ему обещали авансом.
Он решил выследить нового потрошителя, потому что знал – он не новый, а прежний, хорошо знакомый ему убийца.
На улицы Лондона вернулся прежний кошмар, и его цветом был красный.
Уильям был уверен, что сможет найти и обезвредить его.
Он один. И никто больше.
«Раз – два – три – четыре – пять, выхожу искать».

***
Известие о новом серийном убийце достигло их мирка быстрее, чем о нем узнали люди.
Километры пропавших пленок, обезображенные тела в подворотнях, тщательно выправленные отчеты, скрывающие нестыковки в балансе душ – все это никак нельзя было скрывать и пускать ситуацию на самотек.

Экстренное собрание руководящих лиц было созвано немедленно.
Начальник координаторского отдела слушал главу Департамента не слишком внимательно.
В его голове роились догадки, предположения, домыслы, выстраивались логические ряды и цепочки. Он размышлял не о личности преступника, а строил планы по его поимке. Вот так – заранее, загодя, ни минуты не сомневаясь в том, кто может так изощренно и жадно убивать.
- Сэр, я хочу заняться расследованием этого дела, - его голос, спокойный и уверенный, заставил всех повернуть головы в его сторону и замолчать.
- У вас есть какие-то предположения насчет личности убийцы, мистер Спирс? – глава Департамента склонил голову и внимательно посмотрел на Уильяма поверх тонких золотистых очков.
Неожиданный поворот, что ни говори.
Спирс имел репутацию идеального офисного работника, но как оперативник он был слабоват.
И подобное заявление произвело на всех немалое впечатление.
- Предположения? Не совсем верно. Я знаю, кто убийца, и могу назвать вам его имя.
В зале воцарилась выжидающая тишина.

Фамилия «Сатклифф», произнесенная не терпящим возражений тоном, заставляет присутствующих вспомнить о событиях, которые каждый из них предпочел бы навеки похоронить в самом темном закутке памяти.
И сразу же все заговорили о том, что годы назад на улицах разыгралась кровавая драма, в которой был замешан этот жнец, и сразу припомнили малейшие ее детали и нюансы, и в едином порыве вылетела из десятков ртов фраза, подкрепленная вздохами и яростными ударами кулаков:
- Почему этого сумасшедшего до сих пор не развоплотили?
Действительно, почему? Только лишь из-за нехватки рабочих рук? Или потому, что на закрытом судебном заседании Сатклифф искусно разыграл раскаяние и, обливаясь слезами, обещал, что подобное больше не повторится?
Тогда ему поверили все. Все, кроме Уильяма.

- Такие как он, не исправляются. Он слишком любит кровь, чтобы отказаться от своих забав. Вот увидите, однажды Сатклифф снова начнет убивать, - говорил он, глядя, как с убийцы снимают наручники и выводят в коридор – плачущего, дрожащего, жалкого. – Вот увидите.
- Вы слишком строги и скептичны, Уильям.
- Я всего лишь объективен, сэр. Тем более, что я хорошо его знаю.
Он оказался прав.

***
« Слишком долго… Слишком долго я сдерживал себя, пытался жить обыкновенной жизнью и не думать о том, как прекрасен живой красный цвет… Не жалкая подделка, добытая из уродливых улиток, не эрзац, выжатый из цветков гибискуса, а настоящий, дышащий красный, горячий красный, согревающий до самых костей.
Я до слез истосковался по нему – яркому и густому, сочащемуся из раскрытой раны прямо на мои руки…
Я знаю, он тоже тоскует по мне. По ночам мне снится, как потоки алого омывают меня со всех сторон, и я захлебываюсь им, насыщаясь и возрождаясь… Мой живой красный ждет меня на улицах, запертый, запечатанный в никчемных мясных оболочках. Он зовет меня, и я иду…»

Застывшие в напряжении мышцы отталкивают нож, но его рука упрямо загоняет его в дрожащее тело по самую рукоять. Слышен упругий шорох разрезаемого мяса и ломкий хруст легких костей. Кровь, горячая густая кровь, потоком хлещет на землю, окрашивая ее красным.
Он склоняется перед ней на колени и жадно черпает горстями ароматную влагу, он пьет ее и растирает по своему бледному лицу. С каждым глотком, с каждым мазком он чувствует, как живой красный проникает под кожу, заполняет каждую пору и насыщает собой бешено бегущую по венам кровь – его кровь. Она становится еще ярче, еще алее и его тело ликует, высвобождая свою радость в громком крике.
Он хохочет и кричит, в его глазах пылает восторг. Это его триумф, его счастье и утеха. Он снова красный. Он снова обрел себя.

«Они чуть не убили меня, Красного. По капле вытягивали из меня мой цвет, мое «я», мою сущность.
И я послушно ломался, потому что они внушали мне, что быть собой – дурно. Я обещал им, что стану смирным, как овечка, я обещал слушаться. И я почти захотел этого, я чуть было не предал себя самое! Но нет, нет, это неправильно, это преступление – лишать меня моей красоты, моей силы, моего сияния! Я не позволю им.»
Хмурое лондонское утро накрывает город плотной завесой тумана. Он уходит, оставляя за собой красные следы.
До следующей ночи он не покажет своего лица, он спрячется в темноте подвалов и заброшенных зданий, и будет медленно смаковать цвет, осевший на его одежде и коже плотным алым слоем.

***
В круглобокой чашке стыл кофе, в стеклянной пепельнице дотлевала крепкая сигарета. Уильям просматривал пленки убитой женщины и хмурился.
Последнее, что она успела увидеть, перед тем, как умерла – это сумасшедшая улыбка и тусклый блик на нержавеющей стали ножа. Убийца бил аккуратно и с расчетом на то, чтобы из тела вытекло как можно больше крови. А потом он упивался ею, гулял по по ней, как по воде. Вероятно, что и пил – это в духе Сатклиффа, склонного к эпатажу и мистицизму.
Какая мерзость.

- Есть идеи, где он может скрываться?
Уильям молчал. Ему было стыдно признаваться, что он не имел ни малейшего о том понятия.
Но кое-что, разумеется, предпринял.
Возле дома Сатклиффа установлено круглосуточное дежурство; все его дружки-приятели предупреждены и запуганы. Если убийца задумает вернуться домой или наведаться к кому-то из своих товарищей, он будет немедленно схвачен.
Тяжелее всего пришлось с Ноксом. Это паренек до последнего отказывался верить в то, что его обожаемый наставник – жестокий убийца.
«Он мой друг, - упрямо твердил Нокс, - а я друзей не продаю».
«Сатклифф – маньяк, опасный не только для людей, но и для жнецов, - возражал Уильям, - в его голове творится полный бардак. Им управляет инстинкт, импульс, и под его влиянием он не станет разбирать, друг перед ним, или чужак. Он ударит, и все. Это голодный зверь, Нокс. Не мыслящий, чуждый жалости и привязанностей. Он безумен. Если вы продолжите разыгрывать героя и вздумаете помогать ему, то рискуете получить ножом в грудь. А если послушаете меня, то спасете свою шкуру, а заодно получите некоторые привилегии. Я знаю, у вас больная мать, и думаю, что существенная прибавка к зарплате поможет вам обеспечить ее всем необходимым. Подумайте Нокс, расставьте приоритеты».
Паренек расставил их исключительно верно, но полезным в поимке стать не смог.
Он не имел ни малейшего представления, где может скрываться Сатклифф, и выслеживать его отказался. Что ж, имел на то полное право.
Зверь. Жестокое чудовище. Безумный убийца, одержимый кровопролитием.
Уильям считал, что знает Сатклиффа.
Он ошибался.

URL
2012-03-04 в 00:59 

***
«Красный, красный, красный. Вокруг меня много красного – я чувствую его тепло, я дышу его запахом. Я высматриваю его, выискиваю среди невзрачных серых красок.
Он там, за ними, скрытый от чужих глаз, не способных постичь его красоту. Его не видит никто, кроме меня – мое зрение особое, мое видение отличается от прочих.
Красный, красный, красный – везде. Я освобожу его, и он благодарно разольется вокруг, обнимая, лаская, насыщая. Красный любит меня.»

Днем он изредка выходит побродить по городу.
Одетый в темный костюм и прячущий лицо за очками с толстыми стеклами, он шаркает по улицам, бегло скользя взглядом по лицам прохожих и магазинным вывескам.
И ищет, бдит, ждет наступления ночи, выбирает сосуд, из которого позже вырвется наружу неукротимый поток алого.
«День – не моя пора. Днем я неприметен и незаметен. Я сливаюсь со многими другими, что идут за мной и впереди меня, я почти неразличим на фоне стен, я отражаюсь в стекле размытым силуэтом. Голод по красному я заглушаю эрзацем – я снимаю его с любой поверхности, окрашенной им, я тайком касаюсь красных платьев женщин и манжетов мужчин. Но это не то, не то, это слабое утешение, плацебо. Настоящее будет ночью. Я стану собой, облачась в красный, я буду виден везде, везде!»
Пропитанный кровью плащ бережно спрятан в подвале, под грудой кирпичей, рядом лежит завернутый в тряпицу нож. Нагулявшись, он возвращается, ложится на холодный земляной пол и мечтает. Скоро, совсем скоро им будут любоваться ангелы – красивым, ослепительным, Красным.

***
Свежий труп был найден в городском саду. Его вспоротый живот с вываленными на землю внутренностями покрывали щедро рассыпанные по кровавой плоти листья, уже сгнившие, изъязвленные темными пятнами. Волосы с головы мертвой – а это была женщина – оказались срезанными под корень, неровно, местами вместе с кожей.
- Зачем он остриг ее? – Уильям осторожно потрогал голый череп убитой. – К чему эта бессмыслица? Неужели ему не хватило того, что он сделал с ее телом? Какой же ты урод, Сатклифф, - стылое облачко пара растаяло в воздухе, унеся с собой тяжелый вздох.
За ответом далеко идти не пришлось, достаточно оказалось внимательнее изучить место убийства. Чуть неподалеку, припорошенный первым осенним инеем, лежал на земле клок волос винного цвета.
- У нее были красные волосы. Это чудовище то ли приревновало, то ли пожадничало. Он ведь всегда считал, что красный идет только ему.
Чем дальше, тем страшнее. Простого убийства ему недостаточно, теперь он начал глумиться над своими жертвами. Хватать его, хватать немедленно, пока его безумие и алчность не достигли высшей точки, не превратились в настоящую катастрофу.
- Да когда же ты уже насытишься, тварь? – отчаянно шепчет Уильям, спеша по улицам в сторону открытого телепорта.
Сегодня он подготовит отчет для главы Департамента, а завтра сам выйдет на поиски. А работа потерпит. Хотя он считал себя незаменимым, теперь случай не тот. Прошло больше двух недель, а Сатклифф так и не пойман – вот что значит надеяться на толпу бестолковых помощников, которых ему навязали. Ходят, тратят время, а толку никакого. Значит, придется все делать самому, делать, как следует, старательно. Впрочем, как и всегда.

***
«Я шел за той женщиной долго, сам сбился со счету, то ли час, то ли еще больше.
Она как чуяла, что за ней следят, и постоянно сбивала меня со следа. Наглая, гадкая женщина. Она осмелилась играть со мной, убегать, но я видел и упрямо преследовал ее.
Кошки-мышки. Hide and seek.
Она пряталась, но красный, огнем пылающий на ее голове, звал меня. Он вел, словно огонек в ночи, словно маяк. Это вторая красноволосая, что я встретил на своем пути. Но нет, на этот раз я не буду жалеть ее и не пощажу – не за что. Меня не интересует история ее жизни, она не та, ради которой я начал убивать. Она – воровка, посмевшая отнять у меня частичку драгоценного алого. Он не идет ей, как не идет уродливым людям без искорки в сердце. И я убью ее, накажу ее, отомщу ей за то страдание, что испытываю сейчас, глядя на то, как падают на ее плечи тусклые пряди, мертвые красные ниточки».

Он убил ее в саду – порывисто, быстро, двумя размашистыми ударами.
Красный хлынул из ее распоротого брюха волной, разлился у ног, окружил, обнял.
Грязное трубчатое мясо, что он принес с собой, зазмеилось по земле, заблестело, заплакало мутными слезами, выступившими на его поверхности. Он отбросил его в сторону, а сам окунул руки в рваную щель разреза, окрасил их почти по самый локоть.

«Красный убегает от нее, он радуется свободе, он ликует! И я ликую вместе с ним, любуясь его движением по своей коже. Он стекает вниз крупными каплями, и я целую его, я улыбаюсь ему. Я заберу его с собой, весь, до капли».
Перед тем, как уйти прочь, он срезал с мертвой головы волосы – торопливо, неаккуратно, рвано.
«Тебе не идет красный. Видишь, он покинул тебя. Он не любит тебя, и я не оставлю на тебе и самой малой его частицы. Ты не обманешь меня, пожелав возбудить воспоминания, я не сентиментален. Твои волосы не оправдание, а повод. С ней тоже покончено, но она заслуживала любви, и я дал ей ее. Красный был с ней, и я тоже, пока она не разочаровала меня. Тогда я убил ее, но чисто, красиво, ярко. Ты не достойна подобной смерти. Прощай».

URL
2012-03-04 в 01:02 

***
Убогие трущобы встретили его неприветливо – вонью, грязью и темнотой, непроглядной, страшной. Уильям шел, как слепой, почти наощупь пробираясь по заваленным помоями улочкам, то и дело останавливаясь, чтобы отряхнуть брючины и перевести дыхание.
Дышать было нечем – воздух здесь отравлен ядовитыми испарениями разлагающегося мусора и человеческих испражнений. Завела же его Смерть в этакую клоаку, но что поделаешь, по службе приходится. Взялся сам – исполняй и не жалуйся.
Уже несколько дней он обхаживает лондонские низы, в надежде обнаружить если не самого убийцу, то хотя бы намек, наметку, ниточку, способную вывести его к нему. Но все без толку. Сатклиффа здесь нет, хотя когда-то подобные места были его охотничьими угодьями. Притоны, заплеванные пивные, человечьи рынки, вонючие переулки – здесь он выискивал и убивал продажных женщин.
Но времена переменились, и его вкусы тоже. Теперь среди его жертв частили приличные люди, как например последняя убитая. Милая девушка, чистая, совсем не похожая на проститутку и никогда бы ей не ставшая.
За ночь он успел обойти два квартала, заглянуть в каждый трактир и проследить за любым, кто вызовет в нем подозрения. Уильям заметил, что стал резко реагировать на людей, одетых в красное. В каждом из них он видел Сатклиффа, который, по его предположению, ни за что не изменил бы любимому цвету. Он с легкостью устроил бы маскарад, принял непрезентабельную личину, сменил манеру поведения, как уже бывало, но отказаться от красного выше его сил.
В этом он был прав, но думал не в ту сторону.

Еженощные поиски не приносили результата. По возвращению в Департамент, Уильям писал краткие отчеты начальству, а после уходил домой – смывать с себя смрад и грязь. А потом подолгу сидел над раскрытым ежедневником, черкая на разлинованных страницах, строя предположения и размышляя о таком, казалось бы, простом, но совершенно неразрешимом деле.
С мест приходили неутешительные известия: возле своего дома Сатклифф не появлялся, телепортов не открывал, у приятелей убежища не искал.
Как в воду канул. Где он может прятаться, кто его покрывает?
У Уильяма все схвачено, все под контролем: везде, где мог бы появиться Сатклифф, дежурят оперативники. Двоих он отправил следить за особняком Анжелины Дюлес; вдруг убийца, по старой памяти, решит отсиживаться в подельницы?
Других принудил приглядывать за поместьем Фантомхайв – чем демон не шутит, что если Сатклифф пойдет за помощью к пылкой своей симпатии? А тот, да пусть и ради мелкой гадости врагам, пригреет его, а после против них же пустит? Этого никак позволить нельзя.
Уильям думал, рассуждал, сопоставлял, а вечером снова выходил на улицы и искал, искал не жалея сил. Старательно, доме бывшей вдумчиво, тщательно, заглядывая в каждый укромный уголок, следя за каждым подозрительным человеком…

А наутро снова труп. Через день, через два, то на окраине, то почти в самом центре Лондона.
- Как успехи? – спрашивал его глава Департамента, поблескивая золотистыми очками.
- Ищем, - уклончиво отвечал Уильям, старательно делая вид, что все хорошо и беспокоиться не о чем. - Все под контролем, сэр.
- В самом деле? – в голосе слышится явное недоверие и даже ирония. – Но тогда почему на моем столе регулярно появляется донесение о новом трупе? Недорабатываете, мистер Спирс, ой как недорабатываете…
«А вы доработали, - хотел ответить он, - оставив этого психа на службе, хотя еще тогда стоило применить к нему высшую меру наказания? Нет, вы не сделали этого, сдоброхотствовали, дав ему второй шанс! А ведь я говорил, я пытался вас предупредить, но вы поступили, исходя исключительно из своих соображений, подчиняясь собственной алогичной морали!»
Хотел, но не ответил. Потупил взгляд и нервно застучал ногой по полу.
- Сэр, я предпринимаю все возможное. Заверяю вас – Сатклифф будет пойман и доставлен в Департамент в самом скором времени. Вы можете рассчитывать на меня и моих людей.
- Дай-то Смерть… А то я уже было подумал о Гаррисоне из седьмого отдела. Он опытный оперативник, имеет опыт розыскной деятельности, так что сами понимаете… Ну, удачи.

Уильям не пригнулся под хлопком широкой ладони, открыто встретил пристальный взгляд в глаза.
Но когда остался один, обхватил голову руками и заскрипел зубами – от гнева и унижения.
Гаррисон. Заклятый друг, давнишний конкурент. Ох, господин глава, умеете вы по больному ударить…

Уильям курил, много курил, давя окурки прямо о столешницу.
А потом сделал в ежедневнике запись – четко, жирно, крупно.
«It's all the same, all the same
If you're dead or alive, it's all the same».
Живой или мертвый, без разницы, какой, но Сатклифф будет в его руках.
Ночью он вновь вышел на поиски. В воздухе пахло безумием.

Он решился пойти к докам: области, прилегающие к пристани, им были еще не изучены и не исхожены. С опаской идя по неровной дороге, он подмечал каждую деталь и каждую тень, что скользила мимо него, и чем ближе подходил он к причалу и рыбацким сараям, тем сильнее давило у него в висках. Предчувствие, наитие, выжидание – что-то будет, что-то ждет его здесь.
С реки дул ветер, пахнущий тиной и рыбой, под ногами похрустывали сухие косточки и плавники вперемешку с объедками. Подошвы башмаков скользили по рыбьим потрохам и склизкой слякоти.
Гадость-то какая. От всего коробит и тошнит.

Большая черная собака с покрытыми струпьями мордой, было увязалась следом за ним в надежде на ласку или съедобный кусок, но он отогнал ее, ударив Косой по тощему хребту.
Животное обиженно взвизгнуло, и тут же к этому скулящему звуку присоседился пронзительный женский крик. Кричали в одном из сараев, утонувших в темноте и плотном влажном тумане.
Уильям немедля побежал на на него, как приметивший добычу охотничий пес.

URL
2012-03-04 в 01:08 

***
«Она сама пришла ко мне, когда я уже отчаялся увидеть хотя бы малейший проблеск красного в непроглядном мраке.
Я истосковался по нему, я оголодал. Запертый в сырости и тесноте, слабый и измученный, я страдал так, как никогда прежде. Они вышли за мной, я знаю это. Они следят. Они ищут меня. Я знал, я знал, что однажды они поймут, что это я собираю красный, как уже бывало прежде, и начнут искать.
Кошки-мышки. В последний раз, когда я выходил в город, за моей спиной слышались настойчивые шаги. Они ходят, невидимые для людей, вооруженные и безжалостные, они – Смерть. Такие же, как я, по своей природе и происхождению, они – другие. Не умеющие видеть красоту, не способные испытывать яркие эмоции, пустые, пустые! Тогда я успел сбежать, прежде чем они заметили меня. Не успевший насытиться, насладиться теплом и ласками хлещущего к моим ногам красного, я сбежал, оставив его в одиночестве омывать бесполезное уродливое тело, бывшее его темницей. Я мчался прочь, словно кто-то гнал меня в спину, я плакал и закрывал лицо окровавленными руками. Красный утешал меня, придавал мне сил для последнего рывка вперед. И я укрылся здесь, в этом унылом месте, где нет ни капли алого, ни толики света».

Выходить стало опасно. Ему повсюду мерещились преследователи; однажды его подозрения были обоснованными, и за ним в самом деле следили.
Тогда он подошел близко к месту, куда бы ему и соваться не стоило. Они были там, и заметили его. На мелькающий среди поникших розовых кустов силуэт побежали двое оперативников из Департамента, держа наготове Косы и наручники. Но он успел уйти.
Девчонка из обслуги дома Барнетт осталась лежать на земле, глядя в небо мертвыми, залитыми кровью глазами.
Они мчались за ним до самой заставы; потом его след сгинул в ночи. Об упущенном убийце было решено не сообщать – только гнев на себя навлекать, был бы толк.
В остальном же он ошибался и зря нагнетал над своей головой тучи. Был бы он разумнее, так разобрался бы, но разум давно его покинул.

Он спрятался в рыбацком сарае и не выходил наружу, а глубоко зарылся в подгнившее сено и лежал, сберегая силы. Порой на него накатывало: ярость, страх, исступление, полубезумное помешательство, и он метался от стены к стене, до костей прогрызая свои худые запястья. Но струй собственной жидкой крови ему было мало – она лишь распаляла жажду цвета, но не утоляла ее.
Он сходил с ума взаперти, он терял свой цвет и медленно погибал.

«Она пришла, и я ожил. Маленькая бродяжка с остроносым лицом, некрасивая, тощая, болезненная. Знать бы ей, сколько радости принесло мне ее появление! Едва она вошла в мое убежище, я услышал его – мой красный. Он томился в ее венах, он едва бежал по ним, но он был живым, теплым; его запах щекотал мой нос, восторг от скорой встречи переполнял мою грудь и заставлял улыбаться. И я вышел навстречу, счастливый, трепещущий, как страстный любовник на долгожданном свидании. Я не хотел убивать ее быстро, я никогда не спешил, но в этот раз я не мог терпеть. Она, растерянная, слабая, не успела и шагу ступить, как я обнял ее, прижал к себе и, дрожа от нетерпения, выпустил на волю алый ручеек, свободно побежавший по ее животу. И тут она закричала…»

***
Уильям бежал, спотыкаясь о мусор и выбоины, бежал, пока в его ушах звенел отголосок истошного крика. На полшага от двери в сарай, он задержал дыхание и крепче сжал металлический стержень Косы. Сердце стучало, как бешеное.
- Ты попался, Сатклифф, - дверь сарая с треском распахнулась, и Уильям зашел внутрь. Через пару шагов край его башмака уперся во что-то мягкое; рядом послышался негромкий шорох, а потом удивленный возглас.
Голос сдавленный, хриплый, с надтреском:
- У-уильям?..
Сатклифф замер с ножом в руках. Он стоял так близко, что до него можно было легко дотянуться. В глазах – удивление, вокруг рта красная кровавая кайма, зубы оскалены. Кровопийца, урод, тварь. Хватать его скорее, хватать крепко, безжалостно, пока не сбежал, не обхитрил, не вырвался. Но Уильям и пошевелиться не мог, глядя на чудовище, когда-то бывшее его коллегой. Все в памяти промелькнуло: и совместные задания, и выволочки, что он ему, недотепе, устраивал, и томные зеленоглазые взгляды из-за пушистых ресниц – все вспомнил. И оторопел, не понимая, как так могло случиться, что Сатклифф, имевший репутацию кокетки и недалекого кривляки, стал таким… А тот дрожал, вцеплялся в окровавленный нож, горбился, слезы сглатывал и шептал жалобно:
- Уильям… ты… нашел… - сглотнул, проморгался воспаленными глазами, - меня…

Играет, притворяется, но как искусно, как виртуозно! Был бы мягче, сердобольнее, глупее – прижал бы к себе, приласкал, утешил, но нет. Не человек это, а оборотень – лживый, жестокий. Взгляд кроткий, запуганный, а на самом дне его - зло, безумие, выжидание: а ну, поверь, расслабься, размякни, живо сожру, одним махом.
«Не верю, ни единому вздоху, ни одной слезе не верю», - брови сошлись на переносице треугольником; выпад рукой – и пальцы вот-вот сожмутся на тонкой шее, сдавят ее, сожмут, так, чтобы глаза закатились. «Душу из тебя, твари, выну».

Не сумел. Пока замешкался, на мгновение застопорился, задумался – упустил.
Стоящий буквально в двух шагах Сатклифф собрался, напрягся и в один прыжок отскочил на другую сторону сарая. Грохот, шум, скрип – и нет его, сбежал, скрылся в ночи и тумане, а на прощание запустил в своего преследователя ножом. И как метко целил, в лицо, в глаза, намеренно, а не случайно, но не попал.
- А ну стой, ублюдок! – да куда там.
Плеск реки глушил шорох шагов, туман застилал глаза; Уильям гнал Сатклиффа лишь по наитию, угадывая, а не видя, куда тот бежит. Он мчался за ним по грязи, по песку, по склизкому настилу пристани, отшвыривая с дороги пустые бочки и короба. Дышал шумнее, чем вода, чем свист холодного ветра в ушах, бежал так быстро, как никогда в жизни.
Не догнал. Неподалеку послышался всплеск, и все стихло.

«Упустил», - обидно, гадко, больно, почти до слез.
На глазах ведь все рушится – карьера, репутация, статус. Все несется в тартарары, в преисподнюю. И станет он никем и ничем – разжалованный, униженный, осмеянный. Шанс упущен, второго не предвидится – Уильям это понимал. И в бессильной ярости колотил Косой по дощатой загородке, только щепки летели. После закурил и медленно пошел прочь – понурый, мрачный, проигравший.

***
«It's all the same, all the same
If you're dead or alive, it's all the same».
Листок с этой записью Уильям вырвал, а ежедневник с негодными заметками и планами, выбросил. Подумывал о том, чтобы распустить дежурящих на местах, но махнул рукой – пусть караулят, хотя бы видимость создадут.
Что дальше делать, куда идти, где искать? Ни одной идеи не было. Одно знал – сдаваться нельзя, с потрохами съедят. В Департамент он не ходил, отчетов для начальства не писал, отсиживался на квартире, курил, думал, не спал. И в одну из долгих бессонных ночей его осенило.
Мысль влетела в голову, как пуля, заставив его вскочить со стула и заходить по комнате, хрустя пальцами. Все-то он предусмотрел, все просчитал, на всех ставил, кроме одного.
- Да нет, не стал бы он, зачем ему это? – размышлял, меря шагами пол от стены до стены. – А с другой стороны, почему нет? Он всегда делал что хотел, и никто ему не указ. Взбредет в голову, что угодно отчудит и в глаза рассмеется. К тому же Сатклифф одно время вокруг него крутился, все может быть…

URL
2012-03-04 в 01:20 

***
К дому, весь первый этаж которого занимала похоронная контора, Уильям подходил не впервые. Стоящий на оживленной торговой улочке, тесно сжатый с боков невысокими зданиями, он, похожий на них, как брат-близнец, тем не менее, выделялся. Еще издалека чувствовалась от этого дома особая аура, смертью от него веяло.

Уильям долго бродил вокруг да около, не решаясь постучать.
Все-таки не к простому жнецу идет, а к Легендарному, почитаемому.
Тот уже давно забросил службу и спустился на землю – гробами промышлять, но, тем не менее, влияние имел огромное и портить с ним отношения очень не хотелось.
Тем более что Уильям уважал его безмерно, можно сказать – преклонялся.
Но уважение это обоюдным, увы, не было. И это усложняло его задачу – как прийти?
То ли обвинителем, то ли просителем, как умнее представиться?
Решил действовать по ситуации и, отдышавшись, дернул за латунную ручку.
Заперто. Постучал.
Открыли не сразу: за дверью послышался шорох, приглушенный кашель и стук подбитых металлическими набойками сапог. Остановились, заглянули в щелку, снова прокашлялись, а потом дверь бесшумно распахнулась, выпустив наружу спертый воздух прозекторской. Легендарный не только гробы изготовлял, но и вскрытиями баловался – для собственного интереса и развлечения.
- Ох, кто ко мне пришел, - поприветствовал, шутливо приподняв мятую шляпу. – Чем обязан столь неожиданному визиту?
Вроде бы и дружелюбен Легендарный, улыбается, но в речи его слышна колкая ирония, тонкая издевка. В этой конторе Уильям – нежеланный гость, и ее хозяин ненавязчиво ему об этом намекал.
Не по себе стало, неуютно. Но уходить уже поздно.
- Дело очень деликатное, и я не хотел бы говорить о нем на улице. Позволите войти?
- Да конечно, заходи, не стесняйся, - последний глоток свежего воздуха и вот она, обитель мертвых, последнее пристанище ожидающих погребения людей.
Внутри полумрак, половина свечей в люстре потушена. Еще сильнее запахло разлагающимся телом и бальзамом; Уильям прикрыл рукой рот, пряча брезгливую гримасу. Легендарный глухо рассмеялся – приметил, значит.
- Так что там за дело у тебя приключилось? Говори уж сразу, без обиняков и прелюдий. Вижу ведь, что не особо-то тебе тут уютно, а?
Уильям собрался с мыслями и заговорил, стараясь быть по максимуму обстоятельным и точным. Все осветил в подробностях, кроме одного – встречи в доке. Об этом случае умолчал, лишний раз стыдиться не захотелось.
- Вот оно как, - пробормотал Легендарный, постукивая ногтем по стакану с чаем, - презанятная история, да вот только скажи мне, чем я помочь могу? Кто убивает, ты и так знаешь, а с меня что взять? Бегать да выслеживать не стану, не мое это дело. Сами уж разбирайтесь, а мне и своих хлопот хватает. Или ты решил, - неожиданно, сходу, врасплох, - что я его прячу?

И тут же завертелось, закружило вихрем в голове все подозрительное: и про «крутился», и про «забегал», и прочее, и Уильям выдал себя со всеми подозрениями и домыслами. Не словом или делом, а едва уловимой, но отчетливой эмоцией, промелькнувшей на обыкновенно невозмутимом лице.
И от проницательного взора Легендарного эта эмоция не скрылась. Слишком долго он прожил на свете, чтобы упускать такие мелкие, но важные детали, слишком многих повидал, чтобы ошибиться.
- Стало быть, подозреваешь, - прищурился под челкой, дернул уголком рта, приобнял. - Ну, пойдем, коли так, прогуляемся.
И повел сбитого с толку и онемевшего от неловкости Уильяма – по длинному коридору, заваленному досками и каменной крошкой.
- Все тебе покажу, ничего не утаю. А ты смотри внимательно, крошкой; по узкой лестнице вниз, в мертвецкую, где дожидались своего часа посиневшие тела с уродливыми швами на груди, а после снова наверх, на задний двор, к приземистой печурке и прогретым солнцем гробам.
В экскурсии молчали, и лишь однажды хозяин конторы заговорил, крепко сжимая плечи было отпрянувшего от него гостя: везде смотри, во всякий уголок заглядывай, вдруг, где и заметишь свою добычу.
Сказал – как оплеуху отвесил. Противно, унизительно, гадко.
Но Уильям пошел за ним, и смотрел, и заглядывал – воровато, виновато, мельком. И не заметил ничего подозрительного.
Спросил что-то, ему ответили, зачем-то попросил вскрыть пару гробов – вскрыли, правда с явным недовольством и сквозь зубы брошенным «Негоже покойных тревожить, но раз неймется тебе, пускай».
Закончив навязанный осмотр, Уильям поспешил откланяться, отказавшись от чая и угощения.
Вышел на улицу, потянулся за сигаретами, передернул плечами, стряхивая прикосновения костлявых пальцев. В конторе никого не оказалось, кроме ее владельца и его мертвых гостей, он видел это собственными глазами. И все же скребло в груди, сосало под ложечкой странное чувство, сродни наитию натасканной ищейки – там Сатклифф, там, больше ему быть негде.
А если и нет, значит, сгинул, сквозь землю провалился, растаял в воздухе, как зловещий призрак.

По пути домой он припомнил и мелкие детали, которые могли указывать на то, что нужный ему жнец находится в похоронной конторе. Дверь ему отперли не сразу, будто раздумывали, а ведь раньше похоронная контора всегда была нараспашку. И слишком резво, слишком зло водил его Легендарный по комнатам, и делась куда-то его былая, пусть и исключительно из вежливости, приветливость.
Все это было очень и очень подозрительно.

Легендарный жнец, который давно уже предпочитал звать себя Гробовщиком, медленно допивал чай, прислушиваясь к царящей в бюро тишине.
После визита Уильяма остался у него неприятный осадок, загорчило во рту, и он хотел запить горечь сладким напитком, позабыть о ней, как о вкусе вчерашней похлебки.
- Хех, - усмехнулся желчно, - уж как невежливо я с ним… Зато, дай Смерть, отбил охоту впредь сюда соваться.

Допил, зашаркал по коридору, разгоняя с пола пыль и соринки. Оглянулся на полпути, прищурился и проворно юркнул в низкую дверцу, спрятанную за прислоненными к стене досками. Она привела его в темную каморку, заваленную всяким хламом: обломками, тряпками, огарками свечей и пожухлыми венками из шелковых цветов. Привычные к темноте глаза быстро высмотрели кучку разноцветного тряпья, комом сваленную в самом дальнем углу. Подошел ближе, наклонился, осторожно пошевелил тряпки:
- Ну, хорошо все. Ушел он.
Из-под тряпок послышался сдавленный всхлип, а потом робко и недоверчиво выглянуло на Гробовщика бледное изможденное лицо с налипшей на лоб красной челкой.

URL
2012-03-04 в 01:24 

***
«Hide and seek. Из кошки в мышку, из охотника в дичь.
Бежать, бежать без оглядки, куда угодно, бежать, пока несут ноги, спрятаться, укрыться, исчезнуть!
Я не знаю, откуда черпаю силы для бега, не знаю, что подгоняет меня в спину, заставляя вихрем нестись по ночным улицам в поисках убежища. Вокруг все чужое, равнодушное, каменное, а я отчаян, запуган, устал. Не могу больше…»

От плена его спасла удача и страстное стремление остаться на свободе. Тогда он убежал, пробрался под мостками и выбрался к реке, куда и прыгнул, позабыв о том, что не умеет плавать.
Проплыл немного, да что пропылил – пробарахтался, путаясь в тяжелой от воды одежде.
Обезумевший, растерянный, полуслепой от заливших глаза слез, он кое-как ухватился за какую-то балку и на ней, едва дыша и дрожа от страха, доплыл до переправы-времянки. После, очутившись на берегу, снова побежал, на бегу сплевывая тухлую воду. Куда – неизвестно.

« Я все бегу и бегу прочь по улицам, а в голове стучит, бьется заточенной в клетку птахой – меня нашли, обнаружили, выглядели! Красный попался в ловушку, силки расставлены и нет спасения нигде, нигде! Я выискиваю укрытие, но не нахожу его, везде опасно, страшно, беспокойно!
Мне хочется выть и кричать от безнадежности, и я кричу в непроглядную даль, в небо, в пустоту…»

Куда бы он ни пришел, где бы ни захотел преклонить голову, везде его ждала опасность.
Он предполагал, что вскоре эта местность будет вдоль и поперек излазана и самим Спирсом, и его сподручными. Ожидал ли он от него такого предательства? Думал ли, что тот станет главным его преследователем?
Нет. В больном рассудке отчего-то нарисовалась фантазия, будто бы Спирс к нему благоволит, и он надеялся, что тот спасет его, если не из сердечных чувств, то хотя бы по старой памяти.
Но - не угадал. И прочел это там, в доке, в злых, жестоких глазах, в украдком угрожающем жесте – подставь шею, схватит, раздавит, убьет и не пожалеет.
Враги они, жертва и добытчик.

« Я устал бежать. Я больше не могу двигаться, мне уже ничего не нужно. Я начал выцветать, убийственно быстро терять свой цвет, я посерел, поблек, я почти умер. Как же плохо, больно, мертво мне, как это вынести и нужно ли? Кругом красный, повсюду, и перед моим замутненным взглядом – красное марево, тоскующее, бьющее по глазам, а в сердце как заноза засела – все тоска и страдание. Красный зовет меня, манит, но я не могу выпустить его на волю – сил нет. Прости меня, прости!.. Не простит – знаю. И будет мучаться, как и прежде заточенный внутри уродливых людей, и я изведусь, потеряюсь в бесцветности, умру в ней. Но я не хочу, не хочу!»

В бегах он позабыл, что голоден, немыт, истощен; им завладели безумие и паника, и именно они заставляли его рваться, на последнем издыхании искать прибежища.
И, когда уже сил не оставалось, когда сбитые в кровь ноги едва несли исхудавшее тело, он вышел к дому на торговой улочке, к тому самому дому, где располагалось похоронное бюро.
Он смутно помнил, как стучал в дверь, как ему открыли, и совсем не помнил того, как упал перед Гробовщиком и на последнем издыхании попросил:
- Спаси...

***
Легендарный жнец, имени которого не помнил и он сам, давно вышел в отставку, но Департамент не позабыл, и частенько туда наведывался. То пленку для чтения прихватить, то поглядеть – что происходит, кто, куда да зачем.
Но при всем своем любопытстве от интриг и сплетен оставался в стороне – послушал, посмеялся, да и ладно. Просили совета – советовал, иногда выходил помочь, если совсем скучно становилось, этим все его участие в жизни былого места службы и ограничивалось.

Когда в его контору приволокли первый труп, он сразу заподозрил неладное, а когда узнал, что в Департаменте задумали выслеживать убийцу, приготовился к тому, что пойдут к нему ходоки за информацией и подмогой.
Но вот дела – никто не пришел, не потревожил – неужто сами научились загадочные дела распутывать? Вот и славно, вот и хорошо.
Личность маньяка его мало заботила, много ли одержимых да буйных по свету бродит? Больший интерес вызывали в нем тела убитых – до чего хорошая работа! Рука набита, видать, аккуратно все, со знанием дела. То ли врач, то ли мясник, а может просто сведущий в этом деле человек.
Разбираясь с трупами, он все подмечал, и единожды припомнил былого потрошителя, с которым свел своеобразное знакомство. Но коротко, на полминуточки. У этих красоток все на месте было, ничего не пропало, да и манера убийства оказалось иной.
Припомнил, и забыл о нем.
И конечно не ожидал он, что однажды ночью на его пороге появится один из замешанных в той давней истории. Еле живой, изнуренный, покрытый грязью и засохшей кровью.
И не думал, не гадал, что он попросит у него помощи.
А уж тем более не мог предполагать Гробовщик, что помощь эту самую ему окажет, хоть и зарекся вмешиваться в чужие дела.

Зачем, почему – кто его знает. Может жалость всколыхнулась в сердце, может совесть, а может, вспомнились ему те дни, когда этот паренек прибегал - красивый, улыбчивый, веселый, и смешил его до колик своими ужимками и шутками. А теперь вот…
- Ну, вставай, вставай, чего разлегся-то, пол холодный, - уточнил, не зная, что еще сказать. Ответа не последовало: Сатклифф даже не пошевелился, не встрепенулся, реагируя на голос.
Совсем, видать, дела плохи. Пришлось брать его на руки и тащить на себе, совать под нос смоченную в уксусе тряпицу и ждать, пока очнется. Очнулся далеко не сразу, и долго смотрел в одну точку мутным, пустым взглядом.
- Что с тобой стряслось? – попробовал узнать Гробовщик.
Вопрос обыкновенный, к месту, но видимо Сатклифф так не считал – захныкал, затрясся, как осиновый лист, зарыдал истошно. Тяжело и жалко было на него смотреть: скулит так надрывно, что хоть самому вой. Что ж такого могло приключиться? Спросил еще раз, поласковей. Без толку. Кроме слез ничего не добился, а потому решил отложить расспросы до утра.

К утру дело не сдвинулось с мертвой точки. Сатклифф забился в угол, свернулся клубком, и на попытки завести разговор отвечал молчанием. Иногда начинал плакать или бормотать себе под нос, а то и вскакивал на ноги и рвался к двери, но, не сделав и пары шагов, падал на пол, совсем обессилевший. Гробовщик только головой качал; было предложил ему поесть – отказался, умыть себя тоже не позволил, оскалился, закрылся руками.
Разговорился только к ночи, и то – скупо, сбивчиво, непонятно, не выбираясь из своего укрытия. Гробовщик слушал его, но никак не мог взять в толк, о чем шла речь: обрывки информации, что выдавливал из себя Сатклифф, больше напоминали сумасшедший бред.
- Он зовет меня… он повсюду, он виден везде, я вижу его, но мы не можем быть вместе, - бессвязные, отрывистые фразы, в которых нельзя было уловить здравый смысл, - а они ищут, он ищет, злой, жестокий, обманщик… Мне страшно, страшно!
И рыдая, бросался к Гробовщику, обнимал его за ноги, цеплялся иссохшими руками за одежду, заглядывал в лицо безумными глазами:
- Спаси меня, спаси, не отдавай ему!

Потом его долго рвало кровью. Он с ужасом рассматривал красные пятна на полу, хватался за живот, грыз пальцы и снова плакал, сгибаясь напополам от скручивающей внутренности тошноты.
Вот же бедолага.
История Сатклиффа открылась Гробовщику случайно, в ту самую ночь, когда он застал своего незваного постояльца на пороге с ножом в дрожащей руке.

URL
2012-03-04 в 01:27 

***
«Какая удивительная нынче ночь. Черная, как уголь, непроглядная, тихая.
Я не вижу ее, но чувствую, постигаю извне, мистически. Она словно создана для того, чтобы укрыть меня.
Он спит: я склоняюсь над ним и слышу его ровное дыхание. Спи, мой милый, спи, спаситель мой.
Я умею быть благодарным, поэтому и иду – наружу, прочь, на поиски своего цвета. Ты пригрел меня и накормил, но не в твоих силах исцелить мою тоску, мое бесцветие. Оно убивает меня, выхолаживает изнутри, давит, давит на грудь, как камень, грызет, как дикий зверь…
И нет ничего страшнее, чем посереть, превратиться в ничто, в тень себя. Одно тело, всего лишь один закупоренный сосуд, один глоток алого – и я вернусь, я оживу, согреюсь! За стеной шаги: это он идет мне навстречу, даже здесь я слышу его пряный густой аромат, и как счастливы мы будем, когда соединимся воедино – я и он, кроваво-красный, льющийся по моим рукам!.. Всего-то один раз… «

Дни, проведенные в покое и тишине, помогли ему прийти в себя.
Исступленный страх и беспокойство за свою безопасность понемногу утихли, но не покинули его до конца. Он все еще боялся, но уже не так ярко и неистово. Порой его посещала мысль о том, что Гробовщик может передумать и выставить его вон; в такие моменты он подходил, если тот оказывался рядом, обнимал его колени и тихо скулил, умоляя не отдавать ему «им».
Гробовщик хмыкал, жевал губами и неловко гладил его по голове. Он думал над этим, думал много и подолгу, но пришел к выводу, что негодно это будет, некрасиво, неправильно. Если приветил тогда, то уж теперь нельзя сворачивать на попятную.
Сатклифф шарахался от каждого шороха, пугался человеческой речи и звонка колокольчика над входной дверью, а потому было решено дела скорбные временно отложить. Гробовщик не принимал гостей, и не знал, что убийца, долгое время державший в страхе весь Лондон, затих. Иначе бы догадался, что к чему.

« Всего разочек, каплю, глоток! Ночь темная, она укроет меня, а я буду стремительным, вертким, я не стану долго выбирать, возьму первое, что пойдет в руки, быстро, быстро! Спи, спи, не просыпайся, покуда я не вернусь ярким, счастливым, исцеленным…»
Он слабо улыбнулся спящему и тихо, едва переступая, прошел к двери – как мышь.
Заперто. Подергал за ручку, болезненно сморщился, приналег. С виду хлипкая, дверь выдержала его напор. Он приглушенно зашипел и заскреб по дереву ногтями, отыскивая защелку замка, и в тот же миг услышал за спиной полусонно спокойное:
- Куда собрался?
Разбудил! Вот невезение, нарочное, глумливое! В груди ноет нестерпимо, а там, за дверью, зовет, манит, плещет и нельзя мешкать, нужно идти! Он пригнулся и прижался спиной к косяку, пряча нож возле бедра.
- Тебя не трону, - пообещал, ясно глядя в упор, - пусти меня, на минутку, на полчаса, на час, надо мне, иначе с ума сойду… Надо! – не сдержался, зарыдал, куда только прежняя решимость делась…
Рыдал искренне, от жажды и запульсировавшего в висках отчаяния и безумия.
А в глазах напротив – горечь и разочарование.
И как он раньше не смекнул, что та его мысль была правильной? Не зря вспомнил о прежнем убийце, когда привезли ему девицу с распоротым животом. А вот же – снова он куролесит. И где только нож раздобыл, пройдоха…
Неприятно стало. Гадливо.
Не за Сатклиффа, за себя, дурака жалостливого.

- А ну, положи нож, - не попросил, приказал, не повышая голоса. – Заперто накрепко. Тебя же берег, а ты вон чем платишь…
Вздохнул горько, ступил вперед, готовый в любой момент отразить возможное нападение.
Сатклифф не шевелился, то ли выжидал, то ли растерялся. На залитом слезами лице мелькнула неясная тень не разгаданной Гробовщиком эмоции: то ли покорности, то ли безнадежности. Он колебался, суетливо обшаривая взглядом пространство.
Загнан. Снова попал в клетку, и не только темной, пропахшей бальзамом комнаты, но и остатков собственной совести. Резко повел рукой, готовясь напасть, но сдался, выронил нож и сам сполз по стене на пол, глухо воя и держась за голову.
- Не могу, не могу, - запричитал шепотом, кривясь и кусая губы. – Зачем ты проснулся, зачем, зачем… Я совсем пустой, серый, я никто, мне всего-то ничего надо, погибну ведь… А его много, он повсюду, горячий, красивый, в нем весь я, мое спасение, совсем чуть-чуть…
Снова потянулся за ножом, схватил цепко и резанул по худой руке, аж до кости. Безумный и ослепленный жаждой цвета, не почувствовал боли, обо всем забыл, жадно любуясь бледными струйками на коже. После припал к ним губами, застонал надрывно, зашелся дрожью.

Страшное зрелище, никакого лицедейства не хватит такое разыграть. Больной он, Сатклифф, одержимый. Не потому ли убивал, что за цветом охотился? Вот же, сидит, упивается, размазывая по лицу собственную кровь. Хотел бы всерьез убить, ради самого убийства, на него бы накинулся, и не поостерегся, не вспомнил о том, что Гробовщик его выручил.
Нож он у него забрал и забросил подальше. Руку перевязал кое-как, с уговорами, сел рядом и задумался, перебирая в пальцах круглые четки. Сатклифф поскулил и затих.
Так до утра и просидели.
А потом пришел Уильям.

URL
2012-03-04 в 01:33 

***
В квартире накурено, хоть топор вешай. Сизые клубы дыма скопились под потолком, укрыли люстру невесомым покровом.
Не продохнуть, голова болит невыносимо. От курения, от раздумий, от сложившейся ситуации.
Часы на стене неумолимо отмеряли минуты, шаги делили комнату на равные части.
Никогда ему еще не было так страшно и не по себе.
Даже когда он отправлялся на полные опасностей лондонские улицы, даже когда занесло его в доки, он так не волновался. Там-то что, а сейчас?
Идти придется к тому, кого пуще всего уважаешь, следить за ним, уличать. И ведь ни единого сомнения в душе, ни малейшей неуверенности в своей неправоте.
А что если все окончательно состыкуется, сложится причудливая мозаика догадок и предчувствий?
Как тогда быть?
Думать о таком не хотелось, но все равно так и лезли в голову невеселые мысли. И голова болела еще сильнее, и за воротничком темной рубашки скапливался холодный пот.
Уильям слонялся по квартире, хрустел пальцами, теребил очки и то и дело выглядывал за окно, на погрузившуюся в сумерки улицу. И все тянул время: еще минутку, еще немного – противоестественно, непривычно, несвойственно, но случай-то какой.
Когда оттягивать стало уже невозможно, выдвинулся.

Торговая улочка пустовала. Ни души, ни шороха, даже собаки блудные не перебегали дорогу.
Время позднее, нелюдное. Но тем не менее было в этом объяснимом запустении что-то зловещее, тревожное, словно бы вымерло все вокруг ради свершения какого-то нехорошего дела.
К знакомому дому он зашел с другой стороны, чтобы не дай Смерть не попасться на глаза ненароком. Вот так выйдет случайно, и оправдывайся потом.
Спрятался в узком промежутке между соседними зданиями, затаился, завыжидал.
Курить хотелось невероятно, но сдержался, да и понимал, что и пары затяжек сделать не сможет, так сильно билось его сердце и срывалось дыхание. На дворе гробовщика – никого, в крохотном окошке – темнота. Спит, наверное, зря только приходил.
Уильям прождал довольно, но никакого движения не заметил. Тихо все.
Но он решил ждать до последнего, и дождался.

По двору, осмотрительно переступая между сваленных кучами досок и рабочего мусора, прошли две высокие фигуры. В одной из них он признал Легендарного жнеца – он шел, неся над головой неяркий масляный фонарь.
А следом за ним, запинаясь, семенил второй – тонкий, согбенный, постоянно озирающийся по сторонам человек. На долю мгновения он приблизился к впереди идущему и склонился к нему, подставив под свет голову. На смутном свету ярко полыхнули спутанные красные волосы.
Уильям вздрогнул и сделал шаг вперед. Застучало в голове, запульсировало, прогнав былую боль – ну же, иди, хватай его, это он! И если бы хватило ему несдержанности, он бы так и сделал: бросился бы, как сеттер на загнанную дичь, скрутил, оттащил в Департамент, и дело с концом. Не исключено, что пришлось бы повоевать, применить силу, но он бы выстоял, справился, завершил начатое.
Но нет, не из той он был породы. Как так – бросаться и хватать, вопреки закону?
Нельзя так, не положено.
Тем временем Сатклифф и его укрыватель зашли в какой-то флигель, и снова стало тихо, безлюдно, темно.
Уходил Уильям торопливо, почти бегом, не оглядываясь, не останавливаясь. Сатклифф у него на крючке. Осталось лишь взять ордер на его арест и вернуться с сопровождением.
Завтра. Прямо с утра, пока не остыли следы, и этот урод не успел сбежать – сам или с чужой помощью. Сегодня уже поздно, людей не соберешь. В одиночку Уильям возвращаться не хотел.

***
Держать Сатклиффа у себя стало совсем не безопасно. Гробовщик надеялся, что встретив нерадушный прием и совершив осмотр, Уильям более не решится приходить к нему. Но может заглянуть кто-то еще, чем черт не шутит. Где один, там и второй. Он не мог ручаться, что его оставят в покое, да и за то, что его гость в иной раз будет вести себя смирно, тоже.
Нужно было что-то делать. Прогнать Сатклиффа не позволяли совесть и вызванное пониманием его мотивов сострадание, отвести в Департамент тоже была идея не из лучших.

«Он не в себе, сумасшедший. Его отличие от настоящего душегуба в том, что он не смерти ищет, не ради нее убивает. Пустил бы кровь, и ладно, но не умеет, не сдерживается, бьет до одури, чтобы хлестало потоком, а кто же выживет после такого? Ох, горемыка, голову тебе на место ставить надо, но кто ж этим заниматься захочет? Там с тобой не церемониться не станут, убьют и вся недолга. Не заслужил ты смерти, ибо не зверь, а глупец, с края сорвавшийся».
А Сатклифф после визита Уильяма совсем плох стал. То сидел мирно, и, казалось, совсем переболел, а то неожиданно снова начинал буянить и метаться, просясь наружу. Благо, что все ножи и прочий инструмент Гробовщик благоразумно попрятал, и самого его в припадках сумасшествия стал запирать под замок. Усвоив прежний урок, в особо тяжелые моменты плескал ему в лицо кровью – от мертвых не убудет, а этот хотя бы займет себя и от рукоприкладства воздержится. Безумец растирал кровь по лицу и улыбался – шало, восторженно, упоенно.
Утихнув, пытался улыбаться и вести себя смирно, ластился, хватал за руки, смотрел благодарно. Ненадолго в нем воскресал тот самый красивый яркий паренек, каким он запомнился Гробовщику.
Но спустя время, все повторялось. Сатклифф снова становился неуправляемым, жадным до красного сумасшедшим. Его приходилось запирать; он кричал, мечась от стены к стене, плакал, скребся в дверь и умолял о милосердии, определения которому дать не мог.
Как же было тяжко.

Все чаще и чаще Гробовщик задавался вопросом: «Зачем я это делаю?»
С появлением Сатклиффа, его жизнь перевернулась с ног на голову.
Он попрощался с безмятежными деньками в компании молчаливых клиентов, позабыл о тишине и покое .
Он почти не спал, готовый сорваться на крик или плач; он сидел рядом с одержимым, успокаивая его, сдерживая, пытаясь вывести его из беспросветного безумия, окрашенного красным.
«Зачем, почему, с какой стати?» - снова и снова спрашивал он себя, и не мог ответить дать внятный ответ. Наверное, помешательство Сатклиффа начало постепенно передаваться ему самому. Иначе для чего было ежедневно пускать кровь хранящимся на леднике трупам и запираться в четырех стенах, отваживая пришедших за помощью людей?
«Совсем ты меня с ума свел», - вздыхал он, с печальной заботливостью перебирая слипшиеся красные волосы прикорнувшего возле него Сатклиффа. А тот смотрел на него и молчал, прижимался боком – виновато, растерянно, доверчиво.
Все это нужно было прекращать. Для собственного же блага. Коротая дни и ночи за чаем, он думал о том, как освободить себя от чужой одержимости, куда деть это живое воплощение душевной хвори, запертое в его доме, как обрести былую размеренность своей нехитрой жизни?
Бесконечное множество раз он вставал и резкими шагами направлялся к Сатклиффу – объясниться и поговорить, или, когда становилось совсем лихо, схватить за руку и вывести прочь, а там будь с ним, что будет. Он закроет дверь и забудет. Совесть, конечно, заест, но это перетерпится.
Он шел, распахивал двери, и замирал на пороге, встречая слабую улыбку и полный безграничного доверия взгляд. Сатклифф смотрел на него, как на последнюю свою надежду, искренне, от всей своей больной души рвался к нему – и щемило сердце.
И так становилось больно, так гадко, что словами не описать. «Если я выгоню его сейчас, после того, как впустил в ту ночь, после того, как он мне поверил, кем я буду? Тварью, худшей, чем самый безжалостный убийца».

URL
2012-03-04 в 01:39 

***
В Департаменте шумно, суетливо, оживленно. Ничего, по сути, не изменилось, но в то же время все стало иным. По-другому воспринималось, виделось, чувствовалось.
Уильям, доселе бежавший во весь опор, у самых дверей остановился, отдышался, пригладился.
И только потом зашел за высокие двери. Совсем переменившийся – строгий, сдержанный, глядящий на всех и вся холодно, чуть свысока.
Прошел мимо коллег, приподняв подбородок, едва кивнув – новую должность примерять начал.
В кабинет жнеца в золотистых очках вошел без предупреждения и стука, и сразу завел разговор о деле:
- Я прошу немедленно выдать мне ордер на арест Сатклиффа, - выдохнул с явным облегчением. – Попался, кровопийца. Выследил я его, осталось только по всем правилам оформить…

Золотистые очки главы Департамента иронично блеснули; он придвинул к себе стопку чистой бумаги и заводил по ней пальцами, перебирая острые края:
- Я уж думал, что все сложится не так радужно, сколько ж вы тянули. Сами понимаете, никакой выдержки не хватит. Поздравлять не буду, рано еще, а ордер выпишу.
Уильям наблюдал, как блестящая ручка с золотым пером быстро скользит по бумаге, и не удержался от вопроса далеко не последней важности:
- А когда ожидать…- договорить не успел. Не дали.
Заскрипела печать, оставив на документе яркий оттиск, зашуршали по полу колесики офисного кресла. Глава Департамента пододвинул к нему готовый ордер, сцепил пальцы в замок и вкрадчиво произнес:
- А вот когда доставите сюда Сатклиффа, тогда и ожидайте.
Справедливо. Уильям аккуратно сложил важную бумагу и спрятал в нагрудный карман – так надежнее будет. А после вышел, и вид у него был уже не такой самодовольный.

***
Подходили организованно, слаженно: впереди Уильям, за ним четверо жнецов с Косами. По пути молчали, каждый думал о своем.
- Неловко мне как-то, знаете, - подал голос самый молодой из них, - он ведь Легендарный… Рука не подымется.
- Сейчас он в первую очередь тот, кто покрывает опасного преступника. Значит, разговор будет соответствующий.
За строгостью и хладнокровием Уильям скрывал свою неуверенность и, что отрицать, некий страх. Хорошо, если все пройдет гладко – задержат, свяжут и отведут Сатклиффа куда следует, но что если тот вздумает дать отпор? Одного Сатклиффа схватить не проблема, а что если за него вступятся? Спорить, а тем более вступать в конфликт с Легендарным Уильям опасался.
Но ничего, даст Смерть, все утрясется.

Стучали громко и требовательно. И на этот раз дверь открыли сразу же.
- Вероятно, вы знаете, зачем мы пришли, - не поздоровавшись начал Уильям. После каждого слова незаметно выдыхал, говорил медленно, с расстановкой. Держал лицо, и пока ему это удавалось. – В вашем заведении скрывается преступник, убийца, и я намерен его арестовать. Вот ордер за подписью главы Департамента.
Легендарный смотрел на них с улыбкой, снисходительно, насмешливо – как на детей, вздумавших поиграть в войну, как на слабых зверьков, сунувшихся в логово хищника. Протянул руку, забрал ордер, пробежал глазами по строчкам.
- Что мне твоя бумажка? – спросил. – На лоб себе ее прилепи и ходи по улицам, а ко мне не лезь. Не боюсь я бумажек. И тех, кто их пишет, не боюсь.
Сказал, серьезно глядя из-под полей помятой шляпы, уже не улыбаясь. Шутки кончились.
На Уильяма поглядел неприязненно, губы поджал.
- Да, пронырлив ты оказался, хоть я и отваживал тебя, как мог. Что же, скрывать не буду, - обратился ко всем, разводя руками, - Сатклифф у меня. Но отдавать вам его я не намерен.
Позади Уильяма послышался шумный вздох и несмелое шевеление.
Зашушукались, загомонили приглушенно, отступили на полшага.
- Не намерены? В таком случае нам придется применить силу.

Шушуканье усилилось, превратилось в гулкую волну шепотков и сомневающихся реплик.
Напасть на Легендарного не рискнули бы, слишком его уважали.
Несмотря ни на что. И побаивались, не без этого.
- Силу? А разве написано в твоей бумажке, что ты имеешь на то право? – в голосе Легендарного зазвучала неприкрытая злая издевка. – Хватать Сатклиффа – одно, а врываться в мой дом – совсем другое. Рискнешь, получишь отпор. Я Косой махать еще не разучился, и свое защищу.

Повисла гнетущая тищина. На Легендарного смотрели во все глаза, слушали во все уши, затаив дыхание. Руки опускались.
Никто не сомневался, что он ответит, да так ответит, что мало не покажется. Уильям растерянно смотрел на ордер, который еще недавно считал ключом, отпирающим все двери, высшей волей, оспорить которую – невозможно. Любой бы не стал сопротивляться, отдал то, что им было нужно, подчинился, но не этот жнец. А ведь знал же, что тот поступает так, как сам считает нужным…
Уильям мял в руке бесполезный ордер и ждал.
- Что молчишь? Отдавай приказ, применяй силу, ну?
Уильям молчал; бумага с печатью превратилась в бесформенный влажный комок.
Гладко не вышло, пусть хотя бы без стычки обойдется.
Как повлиять, что сказать, как заставить помочь, а не сопротивляться? Уильям понимал, что этот шанс упускать нельзя, последний он, другого не будет. И войдет он в Департамент не героем, а освистанным ничтожеством. Все разом ему припомнят, и так приложат – вовек не отмоется.
Пользуясь коротким затишьем, начал думать. Легендарный стоял на пороге своей конторы, сложив руки на груди.
- Но вы же понимаете, - попробовал воззвать к голосу рассудка, - что нарушаете закон, укрывая преступника? С вас тоже потребуют, стоит ли оно того? Неужели вам нужны лишние проблемы и хлопоты? Передайте нам Сатклиффа, и мы уйдем. Я лично прослежу за тем, чтобы никто не узнал о том, что вы замешаны в этой некрасивой истории. Подумайте о себе, не жалейте убийцу.
- Я думал, - бесстрастный ответ. – И выдал бы его вам беспрекословно, если бы твердо знал, что он одержимый убийствами маньяк, для которого высшая цель – смерть и разрушение. Но это не так. Сатклифф безумен, болен. Что будет, если он попадет в ваши руки сейчас?
- Его накажут по всей строгости закона. Скорее всего, развоплотят. Такие злодеяния заслуживают высшей меры.
- А разве ты не слышал, что я сказал только что? Он болен, - повторил, чеканя каждое слово. – И убивал, потакая своей мании, а не ради забавы. Ему помочь надо, а развоплотить всегда успеется, дело нехитрое. Не смотри на меня осуждающе, я знаю, что говорю.
- Да что вы этого урода и кровопийцу выгораживаете?
- Был бы он таковым, сам бы убил, своими руками. Уходите. Сегодня вы его не получите, - помедлил, потер лоб, вздохнул. – Я сам его к вам приведу, не раньше, чем он будет готов ответить за свои поступки и понести наказание.
Легендарный жнец сухо кивнул и скрылся за дверью.
Послышался скрежет ключа в замке и шорох удаляющихся шагов.
Уильям швырнул под ноги измусоленный ордер и отчаянно выругался.

URL
2012-03-04 в 01:43 

***
Последний припадок был особенно тяжелым.
Сатклиффа пришлось запереть во флигеле, перед тем оглушив ударом по затылку.
Не затем, чтобы не напал, пока Гробовщик нес его к месту заточения, а чтобы не покалечился взаперти.
Полежит без сознания, потом задремлет, а проснется уже успокоившимся. Тогда можно будет и разговаривать.
Пока приходили незваные гости с бумажками и Косами, Сатклифф был во флигеле, и ни о чем не подозревал.
А меж тем Гробовщик понял, что пора. Больше тянуть нельзя, только хуже будет. Для них обоих.

Расшатанная дверь едва слышно скрипнула, впуская в темное помещение струю холодного вечернего воздуха. На полу, среди старого хлама и ветоши, притулилась худая фигурка, укрытая красными волосами.
Спит, не буянит. Нужно в чувство его привести сначала, не то зайдется…
Гробовщик мягко погладил спящего по спине - тот чутко прогнулся, подставился под ласку, глаза приоткрыл.
- Это ты? – слабо улыбнулся и привстал, запустив пальцы в волосы. – Голова болит…- пожаловался.
- Ничего, поболит и перестанет. Вставай-ка. Принес я тебе кое-что.

Звонко загромыхал жестяной лоток, плотно прикрытый крышкой, заплескалась внутри ароматная красная влага. Сатклифф принюхался, заблестел глазами, суетливо потянулся к источнику запаха, который никогда не спутал бы ни с каким другим. Улыбнулся шире, маньячески, задышал шумно.
- Дай мне его, дай, - зачастил, хватая Гробовщика за руки, - я так истосковался, что сил нет!
- Не торопись. Всему свое время. Не для баловства это – поговорить нам надо.
- Да, да, да… - а руки тянулись к лотку, сбивая крышку, ноздри трепетали, острые зубы выбивали дробь на нижней губе.
«Если бы не во благо, никогда бы такого не сотворил». Чтобы вести безумца в люди, нужно было быть уверенным, что он ничего не выкинет, не впадет в буйство. Единственным способом его успокоить, был цвет. Яркий красный цвет, которым он утешался.

Аромат бил в ноздри – сочный, пряный; красный стекал по его коже, окрашивая ее собой, согревая, скрывая царапины и синяки. Он снова оживал, растирая по телу свой цвет, возвращался, расцветал – и радовался, смеялся, как дитя.
«Мой, мой, со мной здесь, красивый, совершенный! Какое счастье…»
Он закрывал глаза и замирал, чувствуя каждое прикосновение красного, вдыхая его аромат, проникаясь им до каждого натянутого струной нерва, до каждого волоска.
Темный флигель озарился сиянием алого, превратился в сердцевину дикого цветка с пурпурными лепестками, и он танцевал, едва касаясь ступнями их шелковой гладкости. Красный обнимал его, ласкал, нежил, наполнял восторгом, и он любил его, любил себя в нем, любил все, что его окружало.
Он любил того, кто принес ему этот цвет, и спешил поделиться с ним своей любовью.
- Счастье, счастье, - зашептал жарко, обвил своего дарителя руками, прильнул, зацеловал его щеки и бескровные губы, пометил алыми мазками. – Милый мой…

«Зачем я это делаю?» - спросил себя в самый последний раз, обнимая в ответ, отвечая на влажные с привкусом крови поцелуи, чутко водя пальцами по худой спине, позволяя увлечь себя в безумный водоворот, красный мир, нарисованный на бледной коже.
Голова закружилась, закололо во всем теле, задрожало - и он упал в красное, в сладкое, в обжигающе горячее. Сдался, уступил, подчинился неуемным поцелуям, липким от крови рукам и горящему взгляду сумасшедших глаз. И сам сходил с ума – пока ощущал на себе тяжесть чужого тела, пока было жарко, тесно, медленно, с коротким вскриком и болью от отросших ногтей на плечах.
Поговорить им так и не пришлось.
Но потом, когда Гробовщик отнес красного от крови Сатклиффа в дом и впервые уложил на чистую постель, у него нашлись нужные слова и доводы, которые прежде не приходили ему на ум. А тот, удовлетворенный и счастливый, впервые осмысленно слушал, и в свете пережитой им радости все ему казалось не таким уж и страшным. Все, казалось, можно было пережить.
- Пойдем вместе. Я им докажу, что ты нездоров, они послушают, вот увидишь. А значит, обойдется малым.
- Они не убьют меня?..
- Не посмеют. Сказал я этим мальчишкам, что свое всегда защищу. Так тому и быть.

***
Появление в Департаменте Легендарного жнеца вызвало ажиотаж. Слаженная работа застопорилась: повыскакивали в коридоры жнецы, столпились, загомонили.
На их лицах читалось недоумение – что могло привести сюда жнеца, давным-давно ушедшего в отставку и на службу носа не казавшего? А ведь приглашали – то на инструктаж, то за наградой, то еще за какой надобностью. Не приходил, открещивался, а тут, пожалуйста – пришел. И не один.
Рядом с ним, боязливо цепляясь за локоть, шел Сатклифф.
«Не обманул, привел…» - Уильям замер на пороге своего кабинета, провожая странную пару взглядом, в котором сквозила самая горячая неприязнь. И понимал он, что сидеть ему на своем месте осталось совсем недолго. И демону под хвост его старания, лишения, риск – кого это теперь интересует?
Гадко. Несправедливо. Обидно – не то слово. Хоть стены грызи.
На чрезвычайное собрание у главы Департамента его не позвали. Он заперся в кабинете, высыпал на стол сигареты и начал раскладывать их в ровные ряды – успокаивался. Когда не помогло, стряхнул их на пол, опустил голову на сложенные руки и сухо, без слез, зарыдал.

***
Легендарного слушали, не перебивая, хотя так и хотелось оборвать его странную речь.
То, что он говорил руководящему составу, уставшему от неопределенности и желающему поскорее покончить с этим делом, казалось невероятным и неправдоподобным.
Сатклифф - психически нездоров, как же.
- На счету жнеца Сатклиффа более десятка изуверски убитых невинных людей. И инцидент, по поводу которого мы здесь собрались, не первый, заметьте. Не первый! То, что мы видели в последнее время, рецидив. Сатклифф опасен, и мы настаиваем на его развоплощении.
Говорил Гаррисон – высокий жнец в сером костюме, тот самый старинный соперник Спирса.
Глава Департамента слова пока не взял.
- А я вам говорю, что он сумасшедший, а никак не расчетливый маньяк. Я наблюдал за ним, пока он жил, - а по-вашему скрывался, - в моем доме. И вот что вам скажу: не за жизнями он охотился. А за цветом.

По рядам пронесся удивленный вздох. Легендарный говорил странные вещи, слишком запутанные и не понятные большинству. За каким таким цветом, что за бред?
- Ему нужен был красный цвет. Без него он считает себя мертвым и пустым, - продолжил самозваный адвокат, проходя по комнате, - поэтому ищет его везде. Когда-то он довольствовался эрзацем: носил красную одежду, окружал себя предметами этого оттенка. А после… - сделал паузу, проведя по губам ногтем, - сложно сказать, что произошло в его голове. Я не душевед, тонкостей знать не могу. Возможно что-то повлияло на его восприятие, или кто-то повлиял, - глянул поверх голов, вроде бы и в никуда, а каждого зацепил, - а может, вспомнил он те времена, когда резал лондонских проституток на пару с женщиной-врачом. Тогда-то он убивал, для нее, не для себя. А сейчас просто пускал кровь, но, увы, увлекался. Видать слишком яркими были те воспоминания, слишком живым цвет, а он боялся стать обесцвеченным, таким же, как все.

Покатилась по столу оброненная кем-то ручка. Протяжно пискнула кофеварка. Послышался сдавленный кашель и кряхтение.
- Да кому это нужно?
На губах промелькнула ироничная ухмылка, длиннопалая рука откинула с лица пепельную челку.
- Вам виднее, - пожал плечами, пристально вглядываясь в лицо каждого из присутствующих, - вам виднее. Не таким способом нужно было его… лечить. То, что происходит сейчас, за что боролись, на то и напоролись, называется. И еще раз повторяю вам – он болен, одержим, и поэтому за свои поступки ответ в полной мере держать не может.

Взяли перерыв: полученная информация требовала обсуждения и осмысления. Пока совещались, Легендарный сидел с Сатклиффом, которого до участия в собрании не допустили. Заперли в пустом кабинете, благо, что не связали. Он, забившийся в уголок и обнимавший себя за плечи, ждал своей участи – напуганный, бледный, с красными потеками на запястьях.
- Все хорошо будет. Обойдется.

URL
2012-03-04 в 01:48 

***
Вскоре собрались снова. На лицах – многообразие эмоций, от облегчения до сердитого недовольства.
- Итак, принимая во внимание полученную информацию о психическом нездоровье обвиняемого и учитывая его как смягчающее обстоятельство, - начал глава Департамента, промокая лоб платком, - совет руководящих лиц принял следующее решение…

Легендарный сцепил пальцы в замок и склонил голову: вроде бы ждал приговора для своего подопечного, но на самом деле - улыбался.
Знал, что смог их убедить, выиграл, защитил.
- Тем не менее, признать Сатклиффа виновным в совершенных им убийствах, и наложить на него наказание в виде… - задержал дыхание, поправил очки и продолжил, перебирая в руках ручку с золотым пером, - монтажа пленки памяти и отстранения от обязанностей служащего Департамента в какой-либо должности. Сроком – пожизненно.
Обошлось без аплодисментов. Монтаж было решено произвести как можно скорее, а потому разошлись, не задерживаясь.

***
- Мы очень вам благодарны, сэр, - глава Департамента снял очки и начал протирать их мягкой тряпицей. – Как-то странно все получилось, конечно… А ведь он и вправду ненормален, мы просмотрели пленки во время монтажа, от начала до конца. Психоз налицо, вы были абсолютно правы. Развоплоти мы его, вскройся все это, сколько бы проблем нажили… Но – все хорошо, что хорошо кончается. Вы уж присматривайте за ним, психика ведь предмет тонкий, сами понимаете…
- Да присмотрю, не извольте беспокоиться. А кстати, о моей просьбе вы, случаем, не позабыли?
- Нет, что вы, все сделано в лучшем виде. Наши ребята настоящие мастера, ловко сработали.
- Ну, вот и славно, вот и спасибо. Счастливо вам… оставаться.

***
Вечер выдался теплым, красивым. Решили не торопиться, прогуляться, пока не повеяло в воздухе ночной прохладой.
- А помнишь, как ты первый раз пришел меня встречать? – Сатклифф крепче перехватил Гробовщика под локоть, стараясь идти с ним в ногу. – Ох, как у всех лица повытянулись! Особенно у той крысы из пятого отдела, она до последнего не верила в то, что мы с тобой… - не удержался, рассмеялся, прижавшись щекой к плечу, запнулся.
- Забавно вышло, не спорю, - мягкая улыбка и легкий поцелуй в красную маковку. – А почему ты вдруг об этом вспомнил?
Схитрил, подыграл, знал ведь, почему.
- Не знаю, - передернул плечами, - просто в памяти всплыло. Как-то много всего сразу, о чем раньше и не вспоминал… - Сатклифф нахмурил брови и потер висок, словно унимая легкую боль. – Странно.

Ребята из отдела монтажа действительно ловко сработали.
Все воспоминания об убийствах – прежних и нынешних, - о безумии и жажде кроваво-красного остались в прошлом, на дне плетеной корзины, в самых дальних уголках памяти тех, кто был причастен к той страшной истории. Тех, кто никогда ничего не расскажет ни Сатклиффу, ни кому-либо еще.
В Департаменте умели молчать. Хорошо умели.

- Так иногда бывает. Не вспоминаешь о чем-то, не ворошишь, а вдруг – раз! – и все выбралось на поверхность, ожило, заиграло в голове. Память штука причудливая.
- Прежде со мной никогда такого не бывало, а тут…
- Все когда-нибудь случается впервые, - кивнул, приглушив ладонью утробный смешок. – Ну, пойдем домой.

***
На заднем дворе административного корпуса жнецов жгли пленки.
Все закончилось - теперь уже наверняка.

URL
2012-03-04 в 13:55 

Кейра, просто Кейра
Я подумаю об этом завтра. (с)
Автор, я понимаю, что главное внимание в истории отводится Греллю и Гробовщику, но я в восторге от вашего Уильяма. Он вышел просто потрясающим - без лишних чувств и эмоций, с одним расчетом, местью и желанием сделать карьеру. Он идеален :heart: Спасибо за него, огромное спасибо!
Не з.

2012-03-04 в 21:49 

Keira_Caulfield
неожиданно) спасибо)
а.

URL
2012-03-05 в 13:20 

Кейра, просто Кейра
Я подумаю об этом завтра. (с)
Автор, я хоть не заказчик, но в его отсутствие возьму на себя смелость попросить вас открыться)
Очень хочется знать, кто создал такого прекрасного и мерзкого Уильяма)

2012-03-05 в 14:31 

Keira_Caulfield
мерзкого? Я бы не сказал. Тут он, скорее такой, какой есть. Без прикрас и флера легкой святости.
Не всепрощающий, не всепонимающий, а человек, который выполняет свою работу, и только. Человек, который дорожит своей работой всецело и полностью. Брезгливый и неприязненный ко всему, что нарушает правила и не вписывается в его упорядоченный мир.
А открываться не стану; я тут пишу всегда анонимно, тем более что заказчик и так меня знает) Прошу отнестись с пониманием)
а.

URL
2012-03-05 в 16:05 

это прекрасно :heart: ________ :heart:
большое спасибо за это чудо.
нз

URL
2012-03-05 в 16:23 

Гость в 16:05, спасибо вам большое :shy:

URL
2012-03-06 в 02:47 

.Jia
*явился измотанный бытием, но все равно счастливый заказчик*
дорогой автор, пардон муа, многобукв

2012-03-06 в 12:28 

.interrupted
ыыыы...*застеснялся*
я рад, что тебе понравилось; это впервые, что я пишу такую вещь. Очень ценно то, что у меня получилось.
Я пытался "оживить" героев, чтобы они не выглядели картонными фигурками, а чтобы можно было представить, будто все это происходило на самом деле, все это было. Счастлив, что удалось.
А плохих и хороших тут в самом деле нет. У каждого своя правда, своя логика и свои мотивы. Каждого можно и осудить, и похвалить, но прежде всего - понять. Спасибо. Я очень-очень рад. Такой отзыв для меня как бальзам на душу.
а.

URL
2012-03-06 в 18:12 

.Jia
да, они живые. несколько раз ловила себя на мысли, что верю аки в канон :laugh: если вкладываешь в работу старание и хоть частичку себя, она не может не получиться. так что, с твоего позволения, я утащу это к себе в вордовскую нору и буду любоваться :nechto:

2012-03-06 в 19:10 

.interrupted
ты лучше сама-знаешь-откуда копируй, я там выкладываю отредактированный вариант.

URL
2012-03-06 в 19:22 

.Jia
а, ок)

   

Редкие пейринги в KuroShitsuji

главная